irenegro (irenegro) wrote,
irenegro
irenegro

Валерия Ильинична

Колонки Валерии Новодворской - это все, что я в свое время оставила себе, прощаясь с подшивкой The New Times. Иногда я достаю эти листочки и читаю, и если когда-нибудь все это будет издано книгой, я с удовольствием куплю ее.

Из относительно свежего:

«Книга джунглей» так хорошо отражала британские реалии жизни, что нам не надо было слушать Би-би-си. Повзрослев, мы поняли, что это была Книга Свободы и Закона. Подрастая в тоталитарной, беззаконной стране, мы узнавали о Законе и демократии, по которым живут киплинговские джунгли.




***
Собственно, это написал Владимир Маяковский: «Я не твой, снеговая уродина. Глубже в перья, душа, уложись! И иная окажется родина, вижу — выжжена южная жизнь». Гоголю тоже было холодно в Великороссии. В Великой, ужасной, казенной. Несколько дней назад эта самая Россия справила 205-летний гоголевский юбилей. Гоголя она давно уже присоединила: есть русский писатель в учебниках, есть бульвар, есть памятники. И как сейчас Крым, Гоголь давно объявлен российским, благо писал на русском языке, жил в Петербурге, а его «Ревизора» смотрел сам российский самодержец Николай I. Можно сказать, писатель пошел на повышение.

Украина давно пыталась заявить свои права на этого автора. Но и Крым, и Гоголь — все досталось сильнейшему. А между тем человеческая и писательская трагедия Гоголя были в том, что под личиной желчного русского сатирика в нем страдало и билось испуганное, потрясенное, незлобивое украинское дитя, которое Россия замордовала, надломила и свела в могилу на 43-м году жизни. Собственно, он боялся ее. Мертвые души, мертвый воздух пространств бесконечной, пустой земли вокруг чичиковской брички, мертвящий мороз Петербурга, терзающий Акакия Акакиевича, ледяная Нева...


***
И последняя колонка от 12 июля, посвященная Исааку Бабелю:

У мальчика была тяжелая жизнь. Сначала Исаака не брали в Одесское коммерческое училище (не хватало еврейской процентной квоты: 10% – для «черты оседлости», 5% – за ее пределами и 3% – для обеих столиц). Пришлось год заниматься дома. Потом не взяли в Одесский университет (опять из-за квот), пришлось учиться в Киевском институте финансов и предпринимательства. Будущий Бабель выучил 3 языка, кучу предметов, а плюс к тому освоил Библию, Талмуд и музыку. Но за это право пришлось бороться и стоять в очереди. В Российской империи евреев неизменно ставили в хвост этой самой очереди, да и в воспетом Бабелем СССР – тоже.

Но самое страшное случилось с мальчиком в год Великого Манифеста. В 1905 г. 11 летний Бабель попал под погром и выжил чудом. Бабелю было за что мстить старому миру. И когда настанет время, он оседлает Коня блед в Конармии и поскачет по земле Всадником Апокалипсиса, а Муза его станет маркитанткой (если не чем-то худшим) при революционных войсках. Горький, который в 1916 г. ободрил и пустил в свет молодого писателя (едва не осужденного за порнографию), посоветовал ему идти «в люди». Бабель послушался и пошел в «нелюди», по словам одного из современников.

Он не был «попутчиком» революции, его Конь блед скакал впереди. Его острый и едкий дар, его блестящее смертоносное перо были вне категорий добра и зла. Он хотел видеть вблизи эпоху, исполненную ужаса и крови, величия и отчаяния, эпоху «последнего дня Помпеи». Он добровольно идет в ЧК, потом – в заградотряды, настоящие зондеркоманды, не дававшие голодающему народу купить у крестьян хлеба, пшена или соли (рассказ «Соль»). В 1920 г. он, еврей-интеллектуал, идет служить в Конармию, к погромщикам, бандитам и мародерам, к настоящей «дикой охоте» короля Страха (Ленина, Дзержинского, Троцкого и Ко), а ведь конармейцы евреев убивали десятками и сотнями. Из этого возникнут рассказы «Конармии». Смертельная жуть без какой-либо попытки осуждения. Голая действительность, которую счел клеветнической сам Буденный.

Вечная проблема реалиста страшных времен: любовался Эйзенштейн или ужасался? С Эйзенштейном вопрос остался открытым, с Бабелем, увы, вопрос можно закрыть. Зло очаровало его, он упивался разрушением и, конечно, выдавал большевиков с головой. Слишком много правды было и в «Конармии», и в «Еврейских» и в «Одесских» рассказах. Служа в иностранном отделе ЧК, он спускался в подвалы и жадно наблюдал пытки и расстрелы. Была у него такая установка: «Человек должен знать все. Это невкусно, но любопытно». Он не просто спасал свою жизнь: он соучаствовал со сладострастием.

Когда началась коллективизация, он попросил назначить его председателем сельсовета в подмосковном селе. Внес свою лепту. Когда начались Большие Процессы конца 30-х, он написал статью «Ложь, предательство и смердяковщина» – с неприличным восторгом, к чему его никто не принуждал. Он пытался вернуть из Франции в СССР свою маленькую дочь, «чтобы из нее не сделали обезьянку». Слава Богу, не удалось. Он заглядывал в бездну, и в 1939 г. бездна пришла за ним. Те самые чекисты, которых он называл святыми и хотел писать о них роман, жестоко пытали его и расстреляли в уже знакомом ему подвале. Зло нельзя приручить или натравить только на других. Большой писатель И.Э. Бабель погиб от собственной руки. Нам остались его рассказы. И «Конармия» – свидетельство и орудие преступления!


***
И еще помню ее текст о Марине Цветаевой:

Здесь у Марины такая же история, как у Пиросмани. Как-то он взялся объяснять соседу, что такое искусство. «Понимаешь, - говорит он, - едешь ты на подводе. И вдруг - кони понесли!» «Так это же несчастный случай!» - возразил сосед. «Искусство - всегда несчастный случай!» - заключил Пиросмани. Вот и у Марины было так же. В 1925 г. у них с Сергеем родился долгожданный сын Георгий, или Мур, Мурлыга. Его Марина обожала, как всех поэтов вместе взятых. Но стипендия Сергея кончилась, и Цветаевы перебрались в Париж. Что ж, путь торный. В эту Мекку эмигрантов русские художники попадали все, рано или поздно. Марина проживет в Париже 14 лет. Она съездит в Лондон (1926 г.), в Брюссель (1936 г.), увидит Бретань, Савойю, Нормандию, Средиземное море. Денег у Цветаевых мало, живут на гроши. Но так живут все - и Бунины, и Мережковские, и Куприн. Но это все-таки человеческая жизнь, это свобода, творчество, красота Европы. Уехать - естественное решение («чтоб крылья не достались»). К тому же Цветаеву жалеют литературные и окололитературные дамы (муж - не добытчик, двое детей). Они собирают ей в эмигрантских кругах пособие. А Марина, гений и дитя, бесцеремонна, может напомнить об этом «пособии» (по сути дела, милостыне). Зато почти каждый год, ну раз в два года, она может возить детей на море, в скромные отели и пансионы. В феврале 1926 г. Марина читает свои стихи в парижском клубе. Триумф! В 1927 г. она пишет свою гениальную «Федру». Рок, родовое, наследственное горе, месть богов. «Храбрецу недолго жить. Сам - намеченная дичь. Не к высокопарным умыслам, - божество влечется - к юности».Но Марина - раскольница, она всегда за меньшинство. Поэтому она и не смыслит ничего в политике.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments